В начале тропинки, что вела от дома к фруктовому саду, буйно разрослись кусты вереска. Фермер вышел из сарая, чтобы посмотреть на идущую по тропинке дочь, но та уже исчезла за кустами...
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Итак, опишем, с их голоса, все виды драматической поэзии. Если драматическое произведение писано шестистопными рифмованными ямбами с пиитическими вольностями (необходимое условие!..
Поди ты вон, повеса. Советниц а (я сыну). Когда время итти к столу, так пойдем. (Подает ему руку, он ведет ее жеманяся; а бригадир, идучи за ним, говорит. ) Бригадир. Добро, Иван! будет то время, что ты и не так кобениться станешь. Конец второго действия
* Почему нет? ** Название я позабыл *** Современные дурачества.
Конец второго действия.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЯВЛЕНИЕ I Бригадир и Сын
Бригадир. Слушай, Иван. Я редко смолоду краснел, однако теперь от тебя, при старости, сгорел было. Сын. Mon cher pere!* или сносно мне слышать, что хотят женить меня на русской? Бригадир. Да ты что за француз? Мне кажется, ты на Руси родился. Сын. Тело мое родилося в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской. Бригадир. Однако ты все-таки России больше обязан, нежели Франции. Ведь в теле твоем гораздо больше связи, нежели в уме. Сын. Вот, батюшка, теперь вы уже и льстить мне начинаете, когда увидели, что строгость вам не удалася. Бригадир. Ну, не прямой ли ты болван? Я тебя назвал дураком; а ты думаешь, что я льщу тебе; эдакой осел! Сын. Эдакой осел! (В сторону.) Ll ne me flatte pas...** Я вам еще сказываю, батюшка, je vous le repete,*** что мои уши к таким терминам не привыкли. Я вас прошу, je vous en pris, не обходиться со мною так, как вы с вашим ефрейтором обходились. Я такой же дворянин, как и вы, monsieur.**** Бригадир. Дурачина! дурачина! Что ты ни скажешь, так все врешь, как лошадь. Ну кстати ли отцу с сыном считаться в дворянстве? Да хотя бы ты мне и чужой был, так тебе забывать того по крайней мере не надобно, что я от армии бригадир. Сын. Je men moque.***** Бригадир. Что это за манмок? Сын. То, что мне до вашего бригадирства дела нет. Я его забываю; а вы забудьте то, что сын ваш знает свет, что он был в Париже...
* Мой дорогой отец! ** Он мне не льстит. ***Я вам повторяю. **** Милостивый государь ***** Я над этим смеюсь.
Бригадир. О, ежели б это забыть можно было! Да, нет, друг мой! ты сам об этом напоминаешь каждую минуту новыми дурачествами, из которых за самое малое надлежит, по нашему военному уставу, прогнать тебя спицрутеном.* Сын. Батюшка! все кажется, будто вы стоите пред фрунтом и командуете. К чему так шуметь? Бригадир. Твоя правда, не к чему; а вперед как ты что-нибудь соврешь, то влеплю тебе в спину сотни две русских палок. Понимаешь ли? Сын. Понимаю, а вы сами поймете ли меня? Всякий галантом,** а особливо кто был во Франции, не может парировать,*** чтоб он в жизнь свою не имел никогда дела с таким человеком, как вы; следовательно, не может парировать и о том, чтоб он никогда бит не был. А вы, ежели вы зайдете в лес и удастся вам наскочить на медведя, то он с вами так же поступит, как вы меня трактовать хотите. Бригадир. Эдакий урод! Отца применил к медведю; разве я на него похож? Сын.
... стр. 4}; Казань хотя отыгрывалась еще от великого ловчего {Прим. стр. 4}, но отыгрывалась, как волчица, которой некуда утечь; уделы сплавлены и выкованы в один могучий особняк, и тот, кто все это сотворил, первый из русских властителей воплотил в себе идею царя. Однако ж 27 октября 1505 года изукрашенная им Москва готовилась не к радостному, а печальному торжеству. Иоанн, изнемогая и духом и телом, лежал на смертном одре. Он забывал свои подвиги, он помнил только грехи свои и каялся в них. Было время к вечеру. В храмах горели одинокие лампады; сквозь слюду и пузыри окон светились в домах огни, зажженные верою или нуждою. Нигде народная любовь не теплила их, потому что народ не понимал заслуг Великого и не любил его за нововведения. В одном углу казенного двора черная изба позднее других домов осветилась слабым огоньком. На пузырную оболочку окна ее железная решетка с ершами отбросила клетчатую тень, которую, однако ж, пестрила точка, то блестящая, как искра, то вьющая струю пара. Знать, узник провертел отверстие в пузыре, чтобы, украдкою от своего сторожа, глядеть на свет божий. Это была тюрьма, и в ней на этот раз томился молодой узник. Ему казалось не больше двадцати лет. Так молод! Какие же ранние преступления могли привести его сюда? По лицу его не веришь этим преступлениям, не веришь, чтобы бог создал такую обманчивую наружность. Так пригож и благовиден, что, кажется, ни один черный помысел не пробежит по спокойному челу, ни одна страсть не заиграет в его глазах, исполненных любви к ближнему и безмятежной грусти. И между тем статен, величав; как встрепенется из дремоты своей, как тряхнет черными кудрями, виден забывшийся господин, а не раб. Руки его белы, нежны, словно женские. На косом вороте рубашки горит изумрудная запонка; в сырой закопченной избе на широком прилавке пуховик, с изголовьем из мисюрской камки {Прим. стр. 5} и с шелковым одеялом, а подле постели ларец из белой кости филиграновой работы...
