Отказы от военной службы в христианских государствах начались с тех пор, как в христианских государствах появилась военная служба, или, скорее, с тех пор, как государства, власть которых о..
) - страстный, взволнованный. Нам кажется, что в отношении к Гончарову, более чем в отношении ко всякому другому автору, критика обязана изложить общие результаты, выводимые из его произведения...
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
Нет, так я спасибо, уж один конец с собою! Г-жа Простакова (испугавшись). Что, что ты хочешь делать? Опомнись, душенька! Митрофан. Ведь здесь и река близко. Нырну, так поминай, как звали. Г-жа Простакова (вне себя). Уморил! Уморил! Бог с тобой! Еремеевна. Все дядюшка напугал. Чуть было в волоски ему не вцепился. А ни за что, ни про что... Г-жа Простакова (в злобе). Ну... Еремеевна. Пристал к нему, хочешь ли жениться?.. Г-жа Простакова. Ну... Еремеевна. Дитя не потаил: уж давно-де, дядюшка, охота берет. Как он остервенится, моя матушка! как вскинется... Г-жа Простакова (дрожа). Ну... а ты, бестия, остолбенела, а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула ему рыла по уши... Еремеевна. Приняла-было! Ох, приняла, да... Г-жа Простакова. Да... да что... не твое дитя, бестия! По тебе робенка хоть убей до смерти. Еремеевна. Ах, создатель, спаси и помилуй! Да кабы братец в ту ж минуту отойти не изволил, то я б с ним поломалась. Во что б бог ни поставил. Притупились бы эти (указывая на ногти), я б и клыков беречь не стала. Г-жа Простакова. Все вы, бестии, усердны на одних словах, а не на деле... Еремеевна (заплакав). Я не усердна вам, матушка! Уж как больше служить, не знаешь... рада бы не токмо что... живота* не жалеешь... а все не угодно. Кутейкин. Нам во-свояси повелите? Цыфиркин. Нам куда поход, ваше благородие? Г-жа Простакова. Ты ж еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещичко**, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все добрые люди увидят, что мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
* Жизни (славянок.). ** Нечто, тайну.
Кутейкин. Житье твое, Еремеевна, яко тьма кромешная. Пойдем-ка за трапезу, да с горя выпей сперва чарку. Цыфиркин. А там другую, вот-те и умноженье. Еремеевна, (в слезах). Нелегкая меня не приберет! Сорок лет служу, а милость все та же... Кутейкин. А велика ль благостыня? Еремеевна. По пяти рублей на год, да по пяти пощечин на день.
Кутейкин и Цыфиркин отводят ее под руки.
Цыфиркин. Смекнем же за столом, что тебе доходу в круглый год.
Конец второго действия
ДЕИСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЯВЛЕНИЕ I
Стародум и Правдин
Правдин. Лишь только из-за стола встали, и я, подошед к окну, увидел вашу карету, то, не сказав никому, выбежал к вам навстречу обнять вас от всего сердца. Мое к вам душевное почтение... Стародум. Оно мне драгоценно. Поверь мне. Правдин. Ваша ко мне дружба тем лестнее, что вы не можете иметь ее к другим, кроме таких... Стародум. Каков ты.
... Конечно, не найдется почти ни одного человека, который был бы совершенно равнодушен к так называемым красотам природы, то есть: к прекрасному местоположению, живописному далекому виду, великолепному восходу или закату солнца, к светлой месячной ночи; но это еще не любовь к природе; это любовь к ландшафту, декорациям, к призматическим преломлениям света; это могут любить люди самые черствые, сухие, в которых никогда не зарождалось или совсем заглохло всякое поэтическое чувство: зато их любовь этим и оканчивается. Приведите их в таинственную сень и прохладу дремучего леса, на равнину необозримой степи, покрытой тучною, высокою травою; поставьте их в тихую, жаркую летнюю ночь на берег реки, сверкающей в тишине ночного мрака, или на берег сонного озера, обросшего камышами; окружите их благовонием цветов и трав, прохладным дыханием вод и лесов, неумолкающими голосами ночных птиц и насекомых, всею жизнию творения: для них тут нет красот природы, они не поймут ничего! Их любовь к природе внешняя, наглядная, они любят картинки, и то ненадолго; смотря на них, они уже думают о своих пошлых делишках и спешат домой, в свой грязный омут, в пыльную, душную атмосферу города, на свои балконы и террасы, подышать благовонием загнивших прудов в их жалких садах или вечерними испарениями мостовой, раскаленной дневным солнцем... Но, бог с ними! Деревня, не подмосковная, далекая деревня, — в ней только можно чувствовать полную, не оскорбленную людьми жизнь природы. Деревня, мир, тишина, спокойствие! Безыскусственность жизни, простота отношений! Туда бежать от праздности, пустоты и недостатка интересов; туда же бежать от неугомонной, внешней деятельности, мелочных, своекорыстных хлопот, бесплодных, бесполезных, хотя и добросовестных мыслей, забот и попечений! На зеленом, цветущем берегу, над темной глубью реки или озера, в тени кустов, под шатром исполинского осокоря или кудрявой ольхи, тихо трепещущей своими листьями в светлом зеркале воды, на котором колеблются или неподвижно лежат наплавки ваши, — улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды!..
