... Вспомнилась
прошедшая жизнь. И святые минуты чистых восторгов, и буйные вакханалии, и
немая боль скуки, и ядовитые объятия разврата - все, все виднелось мне из
кирпичных масс.
Не знаю, долго ли бы простоял я тут или долго ли бы мне позволили
простоять. Но раздался густой, протяжный, одинокий звук колокола с другой
стороны; звук колокола заставляет трепетать; он слишком силен для
человеческого уха, слишком силен для сердца; в нем есть доля угрызения
совести и печальный упрек; он зовет, но не просит; он напоминает о небе,
но пренебрегает землею.
Доселе я не обращал внимания на другую сторону, Москва поглотила меня.
Страшный звук меди среди этой тишины заставил обернуться - все
переменилось. Печальный, уединенный Симонов монастырь, с черными крышами,
как на гробах, с мрачными стенами, стоял на обширном поле, небольшая река
тихо обвивала его, не имея сил подвинуть несколько остановившихся барок;
кое-где курились огоньки, и около них лежали мужики, голодные, усталые,
измокшие, и голос меди вырывался из гортани монастыря.
Как не похож Симонов монастырь, заключенный со всех сторон в ограды, на
Москву, раскрытую со всех сторон; в нем было столько тишины и спокойствия,
столько святого и поэтического. Печален вид его, и грустен его колокол, но
он знал лучшие времена, он был знаменит и славен, торжественно звал его
колокол тогда; теперь, ежели б не напомнил о себе, может быть, я не
заметил бы его. Старинная архитектура указывала время его славы, и он не
хочет переодеться, так, как многие желают умереть в венчальном платье.
Тогда ему еще нужны были стены для защиты от врага; счастливое время; на
что теперь эти стены, эти башни? Враг умеет их миновать, умеет везде найти
свою жертву; и не в твоих ли оградах лежит юноша, который так иного жил в
своей короткой жизни? Тогда враг являлся в виде вооруженного Савла - можно
было ждать обращения, теперь в виде Иуды - одна надежда на самоубийство...
|
